Отличник боевой и политической

Глава 6. Отличник боевой и политической.

Должно быть, косари надо мной смеялись, а может быть, и ржали. Они изображают психов, мочатся в штаны прямо перед призывной комиссией, подкупают врачей и работников военкомата, чтобы не служить в армии. А я, имея на руках справку о том, что подлежу призыву лишь в крайнем случае, прикидываюсь нормальным и плачу медикам, чтобы попасть на срочку. Парадокс. Но я должен был отправиться служить, обратной дороги не было.
В конце 2002 года, когда я согласился, в конце концов, идти в армию, родные, друзья, (а также все, кому я был должен, кто собирался отдать меня под суд) как-то сразу успокоились. Срочная служба решала все проблемы, списывала все мои грехи. Я же Родину иду защищать, а не на курорт еду. Только ты попробуй с моей справкой туда попади! О документе из психоневрологического диспансера в свое время позаботилась моя мама Алла Владимировна. Раньше она не хотела, чтобы я служил, теперь обстоятельства изменились. Мать снова забегала и довольно быстро нашла человека, который сказал, что и как делать и сколько это стоит – изменить категорию ограничения Б6 на БА. Нужный человек был терапевтом и звали ее Ирма Борисовна.
Меня положили в первую дурку, а если официально, в стационар психиатрической больницы № 1, но на щадящий режим. То есть до обеда я находился в палате в «чудесном» обществе алкоголиков, наркоманов и шизофреников и проходил необходимые процедуры. А после обеда уходил домой и там же ночевал. Психиатры задавали мне вопросы, заставляли заполнять тесты. На одном из приемов врач попросил нарисовать «неведомую зверюшку». Думал я недолго, взял карандаш и очертил круг. Доктор с изумлением уставился в мой рисунок.
— Что, не очень похоже на зверюшку?..

Детство всегда бывает счастливым

Глава 1. Детство всегда бывает счастливым.

Одна из первых картинок, хранимых в памяти: я еду в автобусе и громко читаю стишок, выученный накануне. Причем стишок не вполне приличного содержания. Дети хохочут, воспитательница краснеет…
Мне пять лет. Мне нравится оказаться в центре внимания. Нравится мелькающий за окошком автобуса пейзаж (хмурые типовые дома). Приятен свежий ветерок, врывающийся в салон (выбросы химического завода). Все по душе – ведь это мое детство, а впереди еще большая жизнь.
Меня и еще десяток малышей везут в ведомственный детский сад на специальном ведомственном автобусе. Чем не повод для гордости? И в голову не приходит, что куда лучше было бы ходить пешком в детский сад в своем квартале, а еще лучше сидеть дома с бабушкой. Но нет. Взрослые все куда-то спешат, часто произносят непонятные слова «достать», «бабло», «кооператив». По телевизору вместо мультиков часто вещает дядька с пятном на лбу, которого взрослые называют земляком.
Потому что город с большими и маленькими домами, автобусами и химическими запахами, огородами и детскими садами – это Ставрополь. Здесь я появился на свет 30 ноября 1983-го, а четырьмя годами ранее родилась моя сестра Юля. Мы живем в большой четырехкомнатной квартире, которую получила моя бабушка Клава за многолетний тяжелый труд на химическом заводе, который дымит неподалеку.

Не в школе и не дома

Глава 2. Не в школе и не дома.

В первом классе учительница меня сразу усадила за последнюю парту, потому что я на зрение не жаловался. Бывает, что место красит человека. Еще ничего не успел натворить, а уже отправляйся на «камчатку», где по традиции сидят хулиганы, двоечники и второгодники. Может быть, это был знак судьбы, знак того, что я вырасту отнюдь не пай-мальчиком? Учился я хорошо и не был самым отчаянным проказником. Но свою первую сигарету я выкурил в первом классе без малейших угрызений совести.
В школу я пошел поздно из-за того, что родился в конце года. То есть, в первом классе мне исполнилось восемь лет. Быть немножечко старше своих одноклассников, значит выглядеть выше, сильнее, умнее. Приятное умозаключение. Я сразу хотел верховодить в классе, как это было в детском саду, и действительно верховодил.
Школа № 31 была ближайшей к нашему дому и там уже училась моя старшая сестра. Туда я и пошел 1 сентября 1991 года. Школьное здание еще выглядело новым, стены, столы, двери туалетов были еще не слишком исписаны детьми-вандалами. За спортивной площадкой сразу начинался городской парк, причем в «дикой» своей части, без асфальтированных дорожек, скамеек и ларьков. Очень удобно – чтобы покурить на перемене в теплое время года, не надо было далеко ходить. Удобно и в прятки играть. Интересный возраст – и поиграть по-детски хочется, и покурить по-взрослому не прочь.
Однажды мы с друзьями затеяли игру в прятки у меня дома. Это так азартно! Банально залезть по стол, встать за занавеску, скорчиться в корзине для грязного белья… Я решил спрятаться лучше всех, повиснуть на подоконнике снаружи. Окно было распахнуто по случаю теплой погоды… Далее ничего страшного. Мы жили на первом этаже, правда, высоком.
Повиснуть не удалось, я сорвался и упал. Было больно. Но я доковылял до входной двери. Дед открыл и удивился:
– Ты откуда? А друзья твои здесь.
– Дед, я спрятался. Так спрятался, что ходить не могу

Начало конца

Глава 3. Начало конца.

Беда приходит внезапно и, как всегда, не одна. Отец попал в автомобильную аварию на служебном «Икарусе». После попойки он развозил по домам своих друзей, и сам оказался весьма нетрезв. Кругом виноват – разбил казенный автобус, да еще в нерабочее время, и ремонт встал в кругленькую сумму. Никаких страховок тогда не было, и денег взять было неоткуда, кроме как залезть в долг. Отца уволили по статье, отобрали права.
Возможно, ситуация была отягощена криминалом. И нашей семье аукнулась та черная икра, которую я когда-то ел ложками. Было тяжело, обидно и даже страшно, когда приехали какие-то бритоголовые братки, потребовали срочно отдать долг и прозрачно намекнули матери, что у нее есть дети, что со мной и сестрой может случиться нечто ужасное.
Мать не захотела мне что-нибудь объяснять. Просто однажды сказала:
– Теперь, Рома, придется затянуть пояса.
– В каком смысле?
– В прямом! Можешь зашить карманы. Карманных денег больше нет.
Отец был слабохарактерным человеком. Он как-то сразу сломался, начал пить. Мать пыталась с этим бороться, пыталась заставить отца лечиться, взывала к его совести. Напрасно. Отец и до этого выпивал, а теперь наступил алкоголизм, когда водка пьет человека. Она через знакомых устроила отца механиком в троллейбусный парк. Но он пропивал и новую небольшую зарплату, даже когда в доме было нечего есть.
Бабушка теперь пекла хлеб из какой-то дешевой муки, это было выгоднее, чем покупать его в магазине. Мать не бросала работу в больнице, хотя там постоянно задерживали зарплату, и еще устроилась в челночную компанию торговать на рынке турецким ширпотребом. Хорошо хоть сельская родня помогала с продуктами.
Я как-то не сразу понял, что ситуация изменилась. Ходил на дискотеку в 31 школу, пробовал не только портвейн, но и водку в компании более старших. Покупали дешевую осетинскую паленку и запивали ее лимонадом. Первые неприятности, которые я почувствовал лично на себе – я больше никого ничем не мог угостить. Угощали меня. В одночасье из короля двора я превратился в нищего. И теперь донашивал джинсы и кроссовки за сердобольными друзьями.

Тяга, биксы и среднее образование

Глава 4. Тяга, биксы и среднее образование.

Сколько же я школ поменял, пока не получил аттестат о среднем образовании! В 8 класс специальной вечерней школы я пошел по настоятельной рекомендации учителей 29 школы, родителей ее учеников и милиции. Каплей, переполнившей чашу их терпения, стал случай с Сусликом.
В конце 7 класса я явился на урок физкультуры, проходивший на открытой спортивной площадке, без формы. Учитель Анатолий Евгеньевич Суслов сделал мне замечание, наорал. Моему не совсем адекватному, обкуренному Я это показалось ужасно оскорбительным. На беду Суслика мимо проходили мои старшие друзья. Их обкуренному сознанию показалось то же самое.
– Совсем оборзел физрук. Вшатаем?
И вшатали. Я, разумеется, принял в этом участие. Меня спасло то, что Суслов не стал подавать заявление в милицию. Но поставил условие – чтобы этого отморозка Антошина в школе не было.
Я еще не знал, какие бывают отморозки. На их фоне я и мой товарищ Сергей Князев, переведенный со мной по той же причине, были пионерами-героями. Некоторые из этих молодых людей имели уголовное прошлое, практически всех ждало уголовное будущее. Учителя что-то рассказывали на уроке, но слушали их только самые трезвые и необкуренные. На дом ничего не задавали, контрольные не проводили. Но при этом можно было за год закончить и восьмой, и девятый класс.
Днем это была обычная 34 средняя школа, где на переменках бесилась детвора, а из столовки тянуло выпечкой. Вечером школу наполняли запахи анаши и перегара – на занятия шли те, кто желал пообщаться, поржать или поспать. Им оставляли три классные комнаты, там и занимались юные участники эксперимента «Обязательное среднее образование с необязательными знаниями». Учителя были те же, что и днем. Наверное, им хорошо доплачивали за то, что они входили в клетку с неадекватами. Не каждый решится объяснять закон Бойля-Мариотта «убитому» молодому человеку, которому (а вдруг!) покажется, что учитель – опасное насекомое, и его нужно прихлопнуть. Занятия проходили вечером не только потому, что необходимо было исключить контакты обычных школьников с опасными нами. Дело в том, что многие из моих одноклассников уже работали.
Я тоже работал, да еще как! Например, на пару с Серегой Князевым покупал у цыган оптом рандолевые кольца с фальшивыми пробами и продавал их в розницу, как золотые.
– Дядь, купи обручальное кольцо. Оно не ворованное, мамкино. Дошли мы с ней до такой нищеты…
Рандоль, это сплав – 98% медь и 2% бериллий. Его еще называют «цыганским золотом». Если рандолевое кольцо хорошо потереть полировочной пастой, оно будет блестеть, как золотое. А потом окислится, потемнеет.

Человек на игле

Глава 5. Человек на игле. Кто с ханкой дружен, тому х… не нужен.

В начале века моя жизнь чуть не закончилась. Хотя на первый взгляд, миллениум складывался для меня совсем неплохо. Летом 2000 года я стал абитуриентом. Время выбора, принятия важных решений – пойти учиться, пойти работать, а потом в армию. У меня были преимущества перед сверстниками. Мне всего шестнадцать, армия мне, из-за чудодейственной справки, полученной, благодаря маме, вообще не грозит. Согласно справке, я клинически признанный дурак.
Был для меня открыт и третий путь. Друзья детства Князь, Шар пошли по нему уже бесповоротно. Они продолжали торговать ганджубасом и уже вовсю кололись. Воровали по-крупному. Их стопроцентно ждала тюряга. Мне было неприятно мысленно примерять на себя лагерную робу. Нет, я другой. Я умный со справкой дурака.
Мать сразу предложила мне поступать в наш медицинский колледж, где у нее все было схвачено — директор Эдуард Михайлович Ованесян был ее другом. Но я колотился в амбициях. В выпускном классе я больше общался с золотой молодежью Ставрополя, а не с Князем и Шаром. Ставропольский государственный университет! Вот мой уровень! Недаром я ходил на подготовительные курсы, которые, напрягая все свои силы, оплачивала мама.
Я нацелился на «удобное» (во многих отношениях) отделение СГУ «Допризывная и физическая подготовка». Поступивший туда мог потом учиться на любом факультете, где имелась военная кафедра, гарантировать себе и диплом, и погоны лейтенанта запаса. Даже подготовительные курсы требовали дисциплины. Но где дисциплина, и где я? Раз обкурился и пропустил занятие, два напился и пропустил занятие. Я понял, что мой уже порядком изношенный в нежные шестнадцать лет организм не выдержит ни стометровок, ни штанг, ни заплывов, которые обязательно будут там, где в названии есть «физическая подготовка».

Рома, беги

Глава 7. Рома, беги.

В конце 2004 года мои сопризывники с пьяными песнями, в разукрашенных парадках с аксельбантами и эполетами, с дембельскими альбомами стали разъезжаться по домам. Мне в Ставрополе делать было нечего. Моим домом, работой, бизнесом, жизнью давно стала армия. Я вполне мог повторить судьбу старшего прапора Алешина – на невысокой должности в невысоком звании сделаться фактически хозяином воинской части. А мог и выучиться на офицера и делать военную карьеру, одновременно прокручивая свои бизнес-гешефты. Армия представляет для этого массу возможностей, благодаря своей специфике – наличию государственного имущества, которое легко списать и загнать налево, наличию бесплатной рабочей силы – солдат. Именно этим и занимался мой комбат подполковник Берунов. Именно в этом ему помогал старшина Антошин.
Но у меня было отличие от Алешина и Берунова. Это отличие светилось огромными буквами на гигантском биллборде, стоявшем на моем жизненном пути: «Наркоманы не становятся хозяевами! Наркоманы не делают карьеру! Потому что наркоманы себе не принадлежат».
Но в начале сверхсрочной службы я был и выглядел еще вполне приличным человеком. И такому человеку комбат Берунов очень доверял.
– Ну, что, Роман Александрович, поступим, как и договаривались? Служи старшиной роты, живи в офицерской общаге. А хочешь – снимай квартиру в пригарнизонном городке. Учиться в школе прапоров тебе не надо. Через пять месяцев принесу тебе погоны со звездами, подпишем контракт. Устраивает, Роман Александрович?
– Так точно, товарищ подполковник!
Обещание Берунов выполнил на сто процентов. Ровно через пять месяцев мне торжественно перед строем вручили погоны прапорщика. Потом в каптерке у накрытого стола я отцепил маленькие звездочки, утопил их в граненом стакан с водкой до краев, выпил с друзьями и прикрепил звездочки обратно на погоны. Теперь я был полноценным прапором, старшиной роты телефонно-телеграфного центра, как стала теперь именоваться наша рота. Командовал батальоном, понятное дело, Берунов, его замом был майор Сибирев.
На людях у нас с подполковником Беруновым были строгие уставные отношения, но во время совместных попоек в каптерке или в бане я привык называть его по имени.
Мне удалось выстроить правильные отношения со всеми нужными людьми гарнизона и со всеми партнерами, с которыми бизнес связывал мое начальство. Это не только Берунов. Сложилась целая группа офицеров и прапорщиков, которые и службу несли исправно, и не забывали о прибыли. Этих людей я уважал.

Всё, что вы делаете, делайте во имя Господа

Глава 8. Всё, что вы делаете, делайте во имя Господа.

Кому-то трудно будет в это поверить, но в моей жизни не раз случались ситуации, когда ангел-хранитель, принимавший разные образы, помогал мне в трудное время, спасая подчас из самых сложных ситуаций. Однажды зимой я тонул в пруду. Ангел (тогда это был мой друган Витька) меня вытащил, развел костер, поделился сухой одеждой. А вот летом 2001-го (когда я первый раз вмазался ханкой), ангела-хранителя рядом не было, может, отгуливал свои небесные каникулы? Но через пять лет, приняв облик сержанта Шаркунова, моего каптерщика, ангел, спасающий меня от земных бед, отработал на все сто. Догадался, что меня собираются арестовать, зашел ко мне домой, собрал в сумку все, что посчитал нужным, кинул паспорт и перехватил меня на КПП.
– Рома, рви когти! Тебе ищут. Беги, иначе — тюрьма!
Все мое имущество на тот момент – несколько чеков наркоты да два золотых обручальных кольца (вот сейчас точно не до свадьбы!) И денег почти ни копейки. В моем тогдашнем положении и состоянии вряд ли Майя могла надеяться, что у нас получится какая-то совместная жизнь…
Я помчал в Ставрополь, больше некуда. Там моя многострадальная мать, там старые друзья, там пристанище. Армия была мне хорошим домом четыре года, но я сам себя из нее демобилизовал.
Что бы сделал нормальный человек на моем месте? Продал бы дурь здесь же, на московском вокзале, откуда стартовали и междугородние автобусы. Покупатели нашлись бы, я уверен. И почти через сутки был бы дома. Но что сделал наркоман? Вмазался, прикидывая, сколько еще осталось, и пошел договариваться с водилой автобуса доехать бесплатно:
— Друг, денег нет, подбрось до Ставрополя! — я протянул шоферу кольцо, которое не так давно хотел вручить Майе.
Водитель нахмурился.
— Садись… кольцо… себе оставь!
Через некоторое время я был в родном городе. Мать меня встретила, привычно заплатила за поездку, обняла.
Кто я теперь был? Нарик без будущего, прапорщик без службы, больной без надежды на выздоровление… Думать не хотелось и не получалось. Единственная совестливая мысль, которая тогда, в первые дни дома, меня посетила – нехорошо я поступил с подполковником Беруновым. Если я исчез, не съест ли его теперь особист с потрохами?
Я придумал, как сделать себя недосягаемым ни для кого. Мы сидели компанией вмазавшихся друзей, и я попросил обладателя самого солидного голоса позвонить Берунову, научив что говорить. Он представился следователем Ставропольской прокуратуры и сообщил подполковнику, что прапорщика Антошина Р. А. арестовали с большой партией наркотиков на продажу.

Миссия

Глава 9. Миссия.

Мое собственное преображение, превращение циничного и больного наркомана в здорового, благостного и чистого сердцем верующего человека произвело впечатление на всех, кто меня знал в Ставрополе. Но я не обращал внимания на перешептывания за моей спиной. Теперь я был самим собой и торопился заняться порученным делом – миссией.
В нашей церкви пятидесятников миссионерство, наверное, главное служение Господу. Почему мы так называемся? Потому что в пятидесятый день после Воскресения Христова на его апостолов сошел Святой Дух. Им явился Господь и сказал: «Идите и научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Они обрели способность говорить на разных языках и отправились из Иерусалима во все концы света проповедовать слово Христово, призывать признать его единым Богом, стать христианами. То есть, апостолы занялись благим делом, стали миссионерами.
В правилах «Исхода» значилось – каждый неофит вместе с духовным ростом имеет право на рост административный в соответствии с принятой иерархией. Вначале ты простой адепт, потом миссионер, дьякон, пастор, епископ. Все поступавшие на лечение в реабилитационные центры «Исхода», считались чадами нашей церкви. Оставаться в ней после прохождения курса терапии, было личным делом каждого, но оставались многие. Окончание шести- или восьмимесячной реабилитации от наркозависимости вовсе не означало, что теперь все исцеленные и просветленные кинутся в миссионерство. Христа слушали тысячи человек, христианами стали десятки, апостолами – единицы. Потому что много званых, да мало избранных. Миссионерство в «Исходе» было добровольным послушанием, но его еще надо было заслужить. Миссионерство доверяли искренне верующим, имеющим дар красноречия и убеждения и не боящимся грязной работы с одуревшими, потерявшими человеческий облик наркоманами и алкоголиками. Да, такова была наша специфика. Мы могли проповедовать на улице всем подряд, но главной обязанностью было помочь и просветить зависимых. Если водка и наркотики были ипостасями дьявола, мы вырывали заблудших из его когтей.
Одновременно миссия была вторым этапом моей собственной реабилитации. Воздерживаться от наркотиков в реабилитационном центре, в изоляции, легче, чем в миру, полном соблазнов. Теперь никто за мной не следил, не ограничивал моих передвижений. С утра до вечера я был занят порученном мне церковью работой. И даже мысли о наркотиках не возникало. Бывало, нос улавливал запах анаши, доносящийся от проходящего мимо человека с косяком. Память просто констатировала «это анаша» – и никаких воспоминаний, ассоциаций и тому подобного. Второй этап реабилитации я перенес легко.

А Бог не виноват

Глава 10. А Бог не виноват.

…станем есть и веселиться!
Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся…
Евангелие от Луки. Притча о блудном сыне

Когда я ехал в Ставрополь — постоянно разговаривал. Нет, не с соседями по купе, не с проводниками, а сам с собой.
– Почему я уехал?
– Потому что разочаровался.
– В Боге?
– Причем здесь Бог? В пасторе, в людях, которые берут на себя смелость учить других жить праведно, а сами грешат, как бесы.
– Почему я еду в Ставрополь?
– А куда же еще? Это моя родина, там мои близкие люди.
– Это город, где живет соблазн. Подлый и могучий соблазн. Наркота.
– Нет никакого соблазна. Уже два года я его не знаю… Целых два года!
В тот момент мне казалось, что я вышел победителем, преодолев сам себя, но потом оказалось, что это была самоуверенность. Не случайно моя мудрая мама боялась моего приезда в Ставрополь. Чутким материнским сердцем она понимала – возвращение мое к добру не приведет. Но я уверял ее, что стал совсем другим человеком – чистым, благостным, верующим, здоровым.
Надо было начинать новый этап жизни. Ох, и много же в моей биографии было этих новых этапов! И каждый раз — как с чистого листа. В первую очередь надо было найти работу. Больше никакие проблемы меня на тот момент не беспокоили. Жильё какое-никакое — в наличии, семьи (а значит обузы) нет, голова на плечах, проблем с зависимостью нет. Для моих двадцати пяти лет расклад нормальный. Вот только профессией обзавестись у меня как-то не сложилось.
Меня можно было бы назвать хорошим организатором. В армии у меня отлично получалось выстраивать отношения с начальством, командовать, быть собранным в критическую минуту, поставить людям задачу и проконтролировать результат. Миссионерская деятельность выработала во мне массу дополнительных полезных качеств и навыков: я умел не хуже медсестры или сиделки ухаживать за больными, беседовал с зависимыми людьми как заправский психолог, чуть ли не наизусть знал Библию. Навык приобретать, разбодяживать, фильтровать и делать укол в измученную вену я старательно вычеркнул из своих способностей.
Душе было как-то неуютно без богослужений, ежедневных молитв, духовных бесед, поэтому я посещал по воскресеньям собрания верующих в ставропольской церкви «Исхода». По средам или четвергам ходил на занятия в «домашнюю группу». Мы собирались у кого-нибудь в доме или квартире, пили чай, разбирали воскресную проповедь, вместе молились. Из всех ставропольских знакомых я общался в основном с единоверцами. А с кем еще? С сообщниками в прежних делах по наркомании и воровству? Даже если бы я этого вдруг захотел, пришлось бы хорошо поискать таких знакомых: половина из них была за решёткой, вторая половина — за оградкой. Хотя и остались некоторые нормальные люди из друзей детства, к примеру, Миша Рябченко.